Вход

Логин:
Пароль:
Забыли пароль?
Алексеевский муниципальный район
Алексеевский муниципальный район

Лев Толстой в Самарской губернии

Лев Николаевич Толстой впервые посетил Самарскую губернию в мае 1851 года, когда проезжал, вместе с братом Николаем Николаевичем, через Поволжье из Казани на Кавказ. Он ненадолго останавливался в Сызрани. Тогда же старинное название Сызрани – Сызран – подсказало ему шутливой строки, адресованной казанской знакомой З. Мостовой: «Лишь подъехали к Сызрани, я ощупал в сердце рану».

Следующее, более длительное, посещение Толстым Самарской губернии относится к 1862 году. Борьба против дворян – крепостников и напряженная работа привели к тому, что Толстой, как рассказывает он в «Исповеди», «заболел более духовно, чем физически». Появилась апатия, равнодушие к жизни. Усилился кашель, которым Толстой страдал и ранее и который он, помня, что два его брата умерли от чахотки, считал признаками той же болезни. Доктор, Андрей Евстафьевич Берс, будущий тесть писателя, посоветовал ему ехать на кумыс в Самарскую губернию. Толстой решил последовать совету врача и, смеясь, говорил своим знакомым: «Не буду ни газет, ни писем получать, забуду, что такое книга, буду валяться на солнце брюхом вверх, пить кумыс да баранину жрать! Сам в барана обращусь, - вот тогда выздоровлю!».

Захватив с собой двух учеников яснополянской школы, Василия Морозова и Егора Чернова, в сопровождении слуги А.С. Орехова, Толстой выезжает в Москву. Из Москвы до Твери на поезде, а от Твери до Самары на пароходе, с остановкой в Казани. Прибыв в Самару, Лев Николаевич решает посетить кумысолечебницу Постникова, находящуюся недалеко от города. Путешествие вверх по течению, вдоль «самарского берега», в пригородную лечебницу Н. Постникова, совершили на лодке. Но намерение поселиться в кумысолечебнице Нестора Васильевича, научно обосновавшего лечение кумысом, с которым потом установятся многолетние дружеские отношения, помешало то, что там было много отдыхающих. Вернувшись в Самару, Толстой ночует в гостинице, закупает провизию и порох, и, по совету местных жителей, едет в башкирское кочевье Каралык, на реке того же названия, Николаевского уезда, в 130 верстах от Самары. Дорога была долгой, поэтому он ночует в селе Михайловка и утром, выпив чаю, отправляется далее. Путь его лежал через села Дмитриевка и Мокша.

На Каралыке Толстой жил в башкирской кибитке, часто бывал в селе Каралык. Он жарился на солнце, ел баранину, пил кумыс и кирпичный чай, делал прогулки с мальчиками, купался, охотился, играл в шашки с башкирами.

В середине июня Лев Николаевич едет из Каралыка в Уральск, к севастопольскому товарищу А.Д. Столыпину, занимавшему там пост атамана уральского казачьего войска.

Ездивший вместе с писателем на Каралык, его яснополянский ученик В.С. Морозов впоследствии вспоминал, что все башкиры, от старого до малого, полюбили Толстого: он умел находить общий язык и со стариками, и с молодежью, шутил и смеялся, принимал участие во всех башкирских играх. Башкиры с ним все вскоре все так сблизились, что всякий, встречаясь с ним, с радостью улыбался и кланялся ему. Даже четырех - пятилетние башкиренки, встречаясь с ним, кивали головой, улыбались и обзывали его: «князь Тул».

В первый приезд Толстой пробыл на Каралыке полтора месяца, здоровье его за это время значительно улучшилось, и в середине июля он выехал в Москву. Тетрадь дневника, которую Толстой захватил с собой на Каралык, осталась не раскрытой.

Когда, в 1871 году, Толстой стал прихварывать, Софья Андреевна посоветовала Льву Николаевичу поехать на кумыс, который хорошо помог ему в 1862 году. 9 июня 1871 года Толстой выехал в Москву, чтобы, посоветовавшись со знакомыми и врачами, решить, куда ему лучше поехать: в Самарскую или Саратовскую губернию. Из расспросов знакомых Толстой пришел к заключению, что лучший кумыс – в Самарской губернии.

10 июня он выехал из Москвы до Нижнего Новгорода по железной дороге. Его сопровождали шестнадцатилетний шурин Степан Андреевич Берс и слуга Иван Васильевич Суворов. От Нижнего Новгорода до Самары двое суток плыли на пароходе. Толстой решил поселиться в том же месте, где он жил за девять лет до этого, в деревне Каралык (Орловка, Николаевского уезда, Самарской губернии). Из Самары до Каралыка ехали 130 верст на лошадях с остановкой в селе Дубовый Умет.

Все старые знакомцы приехали увидеть графа, поговорить с ним, поиграть в шашки и помериться силой. Лев Николаевич пишет С.А. Толстой « Башкирцы мои все меня узнали и приняли радостно».

В деревне Каралык, расположенной на реке того же названия, по сведениям 1859 года, числилось 162 двора и свыше тысячи жителей. Но Толстой поселился не в самой деревне, а в близи от нее, в двух верстах, в нанятой у муллы кибитке, ранее бывшей мечетью. Кругом на сотни верст ни одного деревца. Спастись от палящего солнца можно было только в кочевке, хотя и в ней жарко, как в бане. Но Толстой не тяготился жарой и отсутствием тени. Он писал жене 20 июля: «Жить без дерева за сто верст, в Туле, ужасно, но здесь другое дело: и воздух и травы, и сухость, и тепло делают то, что полюбишь степь».

Первое время Толстой продолжал чувствовать недомогание и вызываемое им уныние. Но нездоровье и тоскливое настроение скоро прошли, и Толстой стал с интересом вглядываться в окружающую его жизнь. В одном из писем Толстой пишет жене: “Тоска и равнодушие прошли, чувствую себя приходящим в скифское состояние, и все интересно и ново... Ново и интересно многое: и башкиры, от которых Геродотом пахнет, и русские мужики, и деревни, особенно прелестные по простоте и доброте народа”.

Чтобы лучше узнать жизнь мало известного ему края, Толстой приобрел лошадь, на которой вместе с С.А. Берсом ездил по окрестным деревням.

Из Каралыка Толстой предпринял две большие поездки; первая – в город Бузулук на ярмарку, откуда пишет С.А. Толстой «Поездка очень удалась… Ярмарка очень интересная и большая… Такой настоящей, сельской и большой ярмарки я не видел еще. Разных народов больше десяти, табуны киргизских лошадей, уральских, сибирских».

«Ярмарка,- вспоминал С.А. Берс,- отличалась пестротой и разнообразием племен: русские мужики, уральские казаки, башкиры и киргизы. И в этой толпе Лев Николаевич расхаживал со свойственной ему любознательностью и со всеми заговаривал….

В Бузулуке мы посетили старика – отшельника, который жил около монастыря в пещере. Лев Николаевич только внимательно слушал старика, говорившего исключительно о священном писании, но сам не говорил и впечатление свое мне не передавал….».

Вторую поездку Толстой совершил вместе с С.А. Берсом и еще двумя молодыми кумысниками. Поездка продолжалась четыре дня; они объездили ряд окрестных деревень. Поездка наша,- писал Толстой жене,- «удалась прекрасно»: «и башкиры, и места, и товарищи были прекрасные»; принимали «везде с гостеприимством, которое трудно описать».

«Лев Николаевич находил много поэтичного в кочевой и беззаботной жизни башкир»,- пишет С.А. Берс

Под впечатлением поездки, Толстой пишет А.А. Фету: «…Здесь очень хорошо и значительно все… Если бы начинать описывать, то я исписал бы сто листов, описывая здешний край и мои занятия… Край здесь прекрасный, по своему возрасту только что выходящий из девственности, по богатству, здоровью и в особенности по простоте и неиспорченности народа».

В самарских степях Толстой не почувствовал никаких лишений от отсутствия культурных условий жизни. «Если бы не тоска по семье, я бы был совершенно счастлив здесь»,- писал он Фету.

В Каралыке Толстой ничего не писал, если не считать кратких записей картин местной природы и быта.

Беседуя с крестьянами в деревнях, Толстой живо интересовался, как они ведут хозяйство, хороши ли урожаи. Следствием этого интереса к местному земледелию стало желание Толстого приобрести землю в Самарской губернии. Лев Николаевич пишет А.А. Фету: « Я, как и везде, примериваюсь,- не купить ли имение. Это мне занятие и лучший предлог для изучения настоящего положения края».

Присмотрев у помещика Н.П. Тучкова землю для покупки, он пишет С.А. Толстой о переговорах, связанных с покупкой земли « Ни при какой покупке у меня не было такой решительности, как при этой…. Особенно соблазняет простота и честность, наивность и ум здешнего народа».

Возвратившись в Ясную Поляну, он, в конце августа, едет в Москву для покупки у полковника Н. П. Тучкова имения в Бузулукском уезде Самарской губернии, близ сел Гавриловка и Патровка (ныне - Алексеевский район), в количестве 2500 десятин за 20 000 рублей.

Разумеется, эта покупка установила более прочную связь Льва Николаевича с самарским краем, и почти каждый год с тех пор он посещает его.

С наступлением лета 1872 года, Толстой решил съездить в свое, только что купленное, самарское имение, отчасти с целью отдохнуть от напряженной работы, отчасти по хозяйственным делам. Он рассчитывал, что поездка займет не более четырех недель.

8 июля Толстой выехал из Москвы на пароходе до Нижнего Новгорода, а оттуда на пароходе же до Самары. Его сопровождал яснополянский крестьянин Тимофей Фоканов, который должен был стать управляющим самарским имением. Приехав в Самару, Толстой ночует в имении своего самарского знакомого Е.А. Тимрота и уже от него едет на свой самарский хутор на Тананыке.

Здесь он осмотрел дом, приобретенный у прежнего владельца, сделал план его перестройки и, согласовав его с Софьей Андреевной, отдает распоряжение о начале работ.

Дом этот находился в 7 верстах от ближайшей деревни Гавриловка. Рядом с ним были расположены хозяйственные постройки. Все это Лев Николаевич называет «мой Самарский хутор».

Толстой отдал распоряжения об уборке урожая, выбрал место для посева, распорядился относительно покупки скотины, птицы и хозяйственных принадлежностей. Степь опять привела Толстого в восхищение. «Что здесь за воздух – это нельзя понять, не испытавши», - писал он жене.

Интересно место, где стоял дом и постройки «самарского хутора». Дом находился между отрогами горной гряды, высшей точкой которой является гора «Шишка», не раз упомянутая в воспоминаниях детей и друзей Толстого. Сама местность вокруг напоминает подкову. Зимой в эту подкову набивается много снега, поэтому овраг весной становится полноводной рекой. Толстой решает сделать пруд, построив платину в конце оврага. Однако вся эта работа оказалась напрасной. Не имея подпитки водой летом, пруд превращался в грязную лужу и становился совершенно бесполезен. Одно было хорошо, на берегу начали расти деревья. Они стоят и сегодня.

И все-таки Толстой чувствовал себя неспокойным. Над ним тяготела неоконченная работа над «Азбукой». Это привело к тому, что Лев Николаевич не прожил в самарской степи назначенного им себе срока. В конце июля он уже вернулся к себе в Ясную Поляну.

На другое лето вся семья поднялась из Ясной "на новые места".

11 мая 1873 года Лев Николаевич писал Фету: «Я был в Москве, купил 43 нумера покупок на 450 руб., и уже не ехать после этого в Самару нельзя. Как уживается на новом гнезде ваша пташка? Не забывайте нас. До двадцатого мы не уедем, а после двадцатого адрес – Самара».

Вот как описывает дорогу от Самары до хутора на Тананыке дочь Л.Н. Толстого - Татьяна Львовна Толстая: «В Самаре мы остановились в гостинице, чтобы переночевать и на следующее утро тронуться в путь. Во дворе гостиницы ждали нас присланные за нами лошади и отпряженный огромный дормез, привезенный из Ясной Поляны.

Путь был утомительным. Жара, пыль, ни одного деревца. На полдороге мы остановились на ночевку в крестьянском постоялом дворе (предположительно село Дмитриевка). Мама с маленькими детьми устроилась внутри дома, а папа и мы, старшие дети, ночевали на дворе, на сене, в отпряженных плетушках. Утром, выпив чаю, мы продолжили путь.

Дорога шла голыми степями. На десятки верст, сколько мог охватить глаз, не было ни одного деревца, ни одной лощины, ни пруда, ни реки... Степь, степь, степь...

Солнце жарило невыносимо, а тени нигде не было.

Мы ехали версты за верстами, не встречая ни человека, ни человеческого жилья. Деревни и села попадались очень редко. Дома в них хорошо построены, крыши покрыты тесом, а не соломой, как у нас, в Тульской губернии; многие дома двухэтажные. Деревни и села всегда очень большие, вроде маленьких городков. У крестьян прекрасные лошади и удобные легкие плетушки. Дороги везде пыльные и гладкие, как скатерть.

В большом селе Землянках (ныне село Алексеевка) мы остановились, чтобы дать лошадям отдохнуть и самим закусить. Землянки - большое торговое село. Здесь бывают базары, на которых не только продают и покупают самые разнообразные произведения человеческого труда, но и нанимают этот труд на летние работы.

Папа сказал нам, что отсюда до нашего хутора остается двадцать верст. Мы приободрились и повеселели.

Напоивши лошадей, мы тронулись дальше.

Последняя деревня, которую мы проехали, была Гавриловка. От нее до хутора только девять верст.

Степь все такая же гладкая, но вот вдруг на горизонте показалась гора правильной конической формы с закругленной вершиной.

- Дядя Степа (С.А. Берс), - кричу я. - Что это?

- Это гора Шишка. Она за хутором верстах в двух, трех.

Недалеко от Шишки виднеются еще несколько возвышений, не таких высоких и не такой правильной формы, как она. Дядя Степа объяснил мне, что это - курганы, то есть насыпи, под которыми в давние времена люди хоронили своих покойников.

Вот наконец и наш хутор: маленький серый деревянный дом и около него несколько таких же деревянных хозяйственных построек. Дальше, в степи, стоит войлочная палатка, которую здесь зовут кибиткой.

В первое время я была занята обозреванием всего, что было на усадьбе и вокруг нее.

Дом осмотреть не долго: четыре комнатки, вокруг которых идет балкон. В доме будут жить папа, мама, младшие дети и я. Мальчики с Фо-Фо и Степой будут жить в большом амбаре, стоящем поблизости от дома. В степи, в нескольких саженях от дома, стоит войлочная кибитка, в которой живет старый башкирец Мухаммедшах с семьей. Они будут делать кумыс для лечащихся. Есть еще кое-какие постройки для работников, лошадей и коров».

В этот раз Толстой привез в самарское имение срочную работу. Он завершал подготовку к переизданию романа «Война и мир». Закончив редакцию четвертого тома (все издание было разделено на четыре тома, а не на шесть, как ранее), он отправляет книгу Страхову 22 июня вместе с письмом, в котором в частности пишет: «Мы живем в самарской степи, слава богу, хорошо, несмотря на жару, засуху и болезни детей, несерьезные, которые только тревожат нас. Здешняя первобытность природы и народа, с которым мы близки здесь, действуют хорошо на жену и детей».

Жизнь Толстых на новом хуторе ознаменовалась на этот раз важными последствиями для местного населения.

Несколько неурожайных годов значительно понизили благосостояние самарских крестьян, а сильный неурожай 1873 года грозил настоящим бедствием.

Засуха продолжалась все лето. Во второй половине июля стало очевидно, что весь урожай погиб; надвигался голод. Между тем вновь назначенный самарский губернатор Климов, как писал Толстой Страхову 4 сентября, «только принял губернию и нашел, что голод в народе есть неприличное явление для губернатора, принявшего губернию, и не только не хлопотал о пособии, но с азартом требовал в нынешнем году сбора всех недоимок».

Толстой оказывает помощь наиболее нуждающимся крестьянам ближайших деревень. Но, разумеется, этого Толстому было мало.

Чтобы его не заподозрили в тенденциозном подборе фактов, особенно те люди, «которых так много из нас» и которые, «к несчастью и стыду своему», «так любят говорить…, что бедствия никакого особенного нет, что все происходит только от того, что крестьяне не работают, а пьянствуют»,- он решил написать в газеты письмо о положении самарских крестьян. Желая точнее определить размеры угрожающего народу бедствия, Толстой объехал близлежащую округу в три стороны, по семидесяти верст в каждую, до Бузулука, Борска и Богдановки, - и везде увидал голые поля. В ближайшей к имению деревне Гавриловке он сделал опись каждого десятого двора (всего 23 дворов). Описи были засвидетельствованы подписями священника, старосты и писаря.

Толстой направляет письмо в редакцию «Московских ведомостей», включив в него сделанную опись, и вместе с ним 100 рублей как первое пожертвование. Одновременно он отправляет частное письмо своей родственнице, фрейлине, графине А. Толстой, прося ее сообщить о самарском бедствии императрице и нескольким своим друзьям.

Толстой убежден, что неурожай нынешнего года «должен довести до нищеты и голода 9/10 всего населения» Самарской губернии. Он призывает «всех русских к поданию помощи пострадавшему народу».

Письмо было опубликовано в «Московских ведомостях» 17 августа 1873 года.

"На этот раз, - говорит А.С. Пругавин в своей статье, - Лев Николаевич не ошибся в своей надежде на редактора "Московских ведомостей": последний не только напечатал его корреспонденцию, но и открыл в газете подписку в пользу голодающих крестьян Самарской губернии.

Значение этой корреспонденции, - продолжает А.С. Пругавин, - и впечатление, произведенное ею на общество, было огромно. До корреспонденции графа Л. Н. Толстого никому и ничего вне Самарской губернии не было известно, что в ней происходит. Даже есть основание предполагать и больше: что и в самой-то Самарской губернии ничего не знали или не хотели знать, что в ней делается и что ожидает ее население. Корреспонденция графа Толстого была громом, заставившим всех перекреститься".

Отклики на выступление – призыв Толстого о помощи голодающим помещали не только центральные, провинциальные, но и зарубежные издания. Благодаря чему в Самару потекли пожертвования.

18 сентября в Самарскую губернскую земскую управу поступило первое пожертвование в 2.300 рублей от Московской университетской типографии, находившейся и то время, как известно, в арендном содержании редактора "Московских ведомостей". Затем пожертвования полились со всех сторон, возрастая с каждым месяцем.

Так, в сентябре было получено 4980 р., в октябре - 7505 руб., в ноябре - 94949, в декабре - 384430 руб. С января месяца 1874 года сумма ежемесячных пожертвований начинает постепенно и мало-помалу убывать, а именно: в январе было получено 236956 р., в феврале - 116705 руб., в марте - 70373 руб., в апреле - 46004 руб., в мае - 33814 руб., июне - 24374 руб., в июле - 18480 руб. и в августе месяце - 3612 руб.

Пожертвования продолжали поступать и после, до 1876 года. Всего, таким образом, поступило в губернскую земскую управу свыше 1 миллиона рублей.

Всего же частных пожертвований в пользу населении Самарской губернии в голодовку 1873-1874 года было получено до 1887000 руб. деньгами и хлебом до 21 тыс. пудов.

Таким образом, графу Толстому пришлось сыграть в высшей степени важную роль в голодовку 1873-1874 г. Стоя всегда очень близко к народной массе, легко сходясь с народом, он не мог не заметить тяжелого, критического положения крестьян той округи, в которой ему пришлось побывать летом 1873 года (Патровская волость Бузулукского уезда).

Поразительная наблюдательность, которой всегда отличался талант графа Толстого в его художественных произведениях, его способность схватить своим пером наиболее существенные, хотя нередко скрытые и замаскированные черты и особенности того или другого жизненного явления, - ярко сказались и в его корреспонденции, посвященной описанию экономического положения самарских крестьян. Благодаря этому в сравнительно небольшой корреспонденции перед нами наглядно рисуется положение разных слоев крестьянского населения, картинно и отчетливо изображается влияние, которое оказали трехлетние неурожаи на хозяйство каждого из этих слоев.

Но всем этим не ограничивается деятельность Толстого на пользу населения, пострадавшего от неурожая, так как во время своего пребывания в Бузулукском уезде в 1873 году Лев Николаевич принимал личное, непосредственное участие в оказании помощи голодающим.

Когда в 1881 году нам пришлось посетить Бузулукский уезд, то от крестьян Патровской волости мы слышали много рассказов о сердечной заботливости, которую проявлял граф Толстой, живя среди них во время голодовки 1873 г., как он лично обходил наиболее нуждающиеся крестьянские дворы, с каким вниманием входил он в их интересы и нужды, как он помогал беднякам, снабжая их хлебом и деньгами, как он давал средства на покупку лошадей и т. д. Воспоминание об этой деятельности знаменитого писателя и до сих пор еще сохраняется в среде крестьянского населения Патровки, Гавриловки, Землянок и других сел того района".

25 августа 1873 года, возвратясь уже в Ясную Поляну, Лев Николаевич писал Фету:

"23 мы благополучно приехали из Самары…. Несмотря на засуху, убытки, неудобства, мы все, даже жена, довольны поездкой и еще больше довольны старой рамкой жизни и принимаемся за труды респективные".

В 1874-м году Толстой снова отправился на кумыс в свое самарское имение, в сопровождении старшего сына Сергея, уже не столько для поправления здоровья, сколько для присмотра за хозяйством. Урожай был порядочный, и народ отдыхал от прошлогоднего бедствия. 15 августа Лев Николаевич писал А.А. Толстой: «Бедствие было бы ужасное, если бы тогда так дружно не помогли тамошнему народу. И я видел и узнал, что, хотя и не без греха прошло это дело раздачи, все-таки помощь была действительная и в большей части случаев умная».

На следующее лето, в 1875 году, в самарский хутор отправилась снова вся семья Толстых. Сильное умственное переутомление давало себя знать, и Толстой мечтал об отдыхе. В середине мая он писал П.Д. Голохвастову: «Я всю зиму нынче был так занят, как никогда. И еще дела зимние не кончились, подступила весна со своими практическими требованиями, и я чувствую себя измученным и жду не дождусь тихого приюта в самарских степях».

20 июня С.А. Толстая писала Т.А. Кузминской: «Левочка отпивается кумысом, пропасть ходит. Он здоров, загорел до черноты; конечно, ничего не пишет и проводит дни или в поле или в кибитке башкирца Мухаммед Шаха…. Сегодня Левочка, m-r Rey, и дети ездили на ярмарку в Покровку. Левочка купил лошадь для скачек, очень резвую».

Все два месяца, проведенные на самарском хуторе, Толстой ничего не писал. 25 июля он сообщает Страхову: «Я на траве вот уже шесть недель, и вы не можете себе представить, до какой степени одурения – приятного – я дошел. Я только с трудом могу понимать и вспоминать ту жизнь, которой я живу обыкновенно, но жить ей не могу… Пью кумыс с башкирами, покупаю лошадь, делаю скачки, выбираю землю пахать, нанимаю жать, продаю пшеницу и сплю».

Выдающимся событием за это лето были скачки, устроенные Львом Николаевичем для местного населения. Заимствуем рассказ об этом из воспоминаний С.А.Берса.

"Через Мухамед-Шаха Романовича было разглашено, что граф Толстой устраивает у себя в имении скачку. Все местные и окрестные национальности: башкиры, киргизы, уральские казаки и русские мужики - все чрезвычайно любят скаковой спорт.

Мы сами выбрали ровную местность, опахали и измерили огромный круг в пять верст длиною и на нем расставили знаки. Для угощения были заготовлены бараны и даже одна лошадь. К назначенному дню съехались несколько тысяч народа. Башкиры и киргизы приехали со своими кочевками, кумысом, котлами и даже баранами. Дикая степь, покрытая ковылем, уставилась рядом кочевок и оживилась пестрой толпой. На коническом возвышении, называемом по-местному "шишка", были разостланы ковры и войлок, и на нем кружком расселись башкиры с поджатыми под себя ногами. В середине кружка из большого турсука молодой башкир разливал кумыс и подавал чашку по очереди сидевшим. Это шла круговая. Песни, игра на дудке и на горле звучали грустно и заунывно для слуха европейца. Тут же любители состязались в борьбе. Башкиры - особенно искусные борцы. Глядя на все это, я представил себе татарское иго, тяготевшее в России".

Продолжаем описание скачек по письму Софьи Андреевны к ее сестре:

"Шестого у нас были скачки. Скакали 25 верст и проскакали в 39 минут, что очень быстро. Из 22-х лошадей пришли 4, остальные стали, не могли скакать. Первый приз был заграничное ружье и халат. Второй приз - глухие серебряные часы с портретом государя и халат, потом халаты, платки. В скачки съели в два дня 15 баранов и выпили страшное количество кумысу. Башкирцы плясали, пели свои национальные песни, играли на дудках и на горле, боролись и очень веселились. Все это было красиво и интересно; 4-х женщин, почетных башкирок, привезли в моей карете и крытом тарантасе, так как их мужчинам не показывают".

"Пир длился два дня, - заключает свой рассказ Берс, - и отличался замечательной чинностью, порядком и оживлением. К удовольствию Льва Николаевича, не было никого из полиции. Все гости учтиво поблагодарили хозяина-графа и разъехались очень довольные. Даже в толпе, мне кажется, Лев Николаевич умел поселять entrain - и уважение к благопристойности".

По обыкновению, Лев Николаевич, на этот раз с семьей, посетил Петровскую ярмарку в Бузулуке и побывал в тамошнем монастыре, где спасался почитаемый народом отшельник. Он жил в подземной пещере. Выходя оттуда, он гулял по саду; посетителям показывали яблоню, посаженную им 40 лет тому назад, под которой он любил сидеть, принимая богомольцев. Он сам показывал Льву Николаевичу и его семье свое пещерное жилище, гроб, в котором он спал, и большое распятие, перед которым он молился".

По свидетельству Льва Николаевича, уважение, которое народ питал к этому человеку, было проявлением серьезного религиозного чувства и показывало, что тот отшельник удовлетворял насущной потребности народа, служа примером чистой жизни, "не от мира сего".

По возвращении из Самары Л. Н. писал Фету:

"Вот третий день, что мы приехали благополучно, и я только что опоминаюсь и спешу писать вам, дорогой Афанасий Афанасьевич, и благодарить вас за ваши два письма, которые больше чем всегда были ценны в нашей глуши…. Урожай у нас был средний, но цены на работу огромные, так что в конце только сойдутся концы. Я два месяца не пачкал рук чернилами и сердца мыслями. Как о многом и многом хочется с вами переговорить, но писать не умею! Надо пожить, как мы жили в самарской здоровой глуши, видеть эту совершающуюся на глазах борьбу кочевого быта (миллионов на громадных пространствах) с земледельческим первобытным, чувствовать всю значительность этой борьбы, чтобы убедиться в том, что разрушителей общественного порядка, если не один, то не более трех скоро бегающих и громко кричащих, что это болезнь паразита живого дуба, и что дубу до них нет дела. Что это не дым, а только тень, бегающая от дыма.

К чему занесла меня судьба туда (в Самару) - не знаю, я слушал речи в английском парламенте (ведь это считается очень важным), и мне скучно и ничтожно было; но что там - мухи, нечистота, мужики, башкирцы, а я с напряженным уважением, страхом вслушиваюсь, вглядываюсь и чувствую, что все это очень важно".

Уезжая из Самары, Толстой купил у башкир несколько лошадей киргизской породы и привез их в Ясную Поляну.

Скачки, проведенные Толстым в самарском имении, подали ему мысль о строительстве конезавода в самарской степи. 3 сентября 1876 года Толстой вместе с племянником, Николаем Валериановичем Толстым, сыном сестры, которому в то время было 25 лет, выехал из Ясной Поляны по железной дороге в Москву и затем в Нижний Новгород. 4 сентября из нижнего Новгорода выехали на пароходе в Самару. Из Самары, куда прибыли 7 сентября, Толстой в тот же день по железной дороге выехал в Оренбург. Целью поездки в Оренбург была покупка лошадей для предполагавшегося конного завода.

В Оренбурге Толстому было «очень интересно», как телеграфировал он жене 12 сентября. Толстой побывал у оренбургского генерал-губернатора Н.А. Крыжановского, своего товарища по севастопольской обороне, у которого ему, как Софья Андреевна писала сестре, было «Очень приятно»; был также у купца Деева, который подарил ему тигровую шкуру; сделал по указаниям Деева несколько поездок на конные заводы, расположенные вблизи Оренбурга.

Лошади были закуплены, и 20 сентября Толстой через Сызрань, Моршанск, Тулу приехал в Ясную Поляну.

Закупленные в Оренбурге лошади были отправлены в самарский хутор. Толстой предполагал произвести слияние культурных кровей английских и русских рысистых со стопными башкирскими, киргизскими и калмыцкими. Завод разросся до четырехсот голов, «но пошли голодные года, лошади стали падать, и в 1880 годах это дело как-то растаяло незаметно». (И.Л. Толстой «Мои воспоминания»).

В 1877 году С.А. Толстая записывает в дневнике замысел нового художественного произведения, переданный ей Львом Николаевичем. Во второй части, как говорил Лев Николаевич, будет переселенец, русский Робинзон, который сядет на новые земли (самарские степи) и начнет там новую жизнь, с самого начала мелких необходимых, человеческих потребностей.

«Крестьянский быт мне особенно труден и интересен, как только я описываю свой – тут я как дома», - говорил Лев Николаевич.

От этого периода работы остался один план и два не получивших продолжения начала романа. В плане намечено описание того, как несколько семей крестьян центральной полосы в течении двух лет готовятся к переселению, «мучаются дорогой» и наконец приезжают к башкирам. Радуются на башкирскую землю: «То-то матушка…. Ее сохой не возьмешь. Надо хохлацкой плугой».

В начале марта 1878 года в самарское имение Толстого поступает управляющим Алексей Алексеевич Бибиков, друг В.И. Алексеева, учителя детей Льва Николаевича. Интересная биография А.А. Бибикова не могла не заинтересовать Толстого.

Бибиков Алексей Алексеевич (1840-1914) происходил из древнейшего русского дворянского рода, ведущего начало с 1300 г., когда выходец из Синей Орды, татарин Жидимир, приехал в Тверь на службу к великому князю Михаилу Ярославичу.
Сын богатого в прошлом помещика, окончив физико-математический факультет Харьковского университета, А. А. Бибиков служил мировым посредником первого призыва и в спорных вопросах всегда защищал интересы крестьян. Еще до крестьянской реформы 1861 года он отпустил на волю своих крепостных и отдал им, к ужасу дворян, почти всю свою землю. С 1866 года А. А. Бибиков принадлежал к тайному обществу "Организация". Будучи на службе в Калужской губернии, где находились известные чугунолитейные заводы Мальцева, он поддерживал враждебные отношения рабочих к хозяину и призывал их к учреждению завода на "социалистических началах". В мае 1866 года Бибиков был арестован в своем имении и отправлен в Санкт-Петербург. Его заключили в Петропавловскую крепость, предъявив обвинение в причастности к делу о покушении на священную особу государя императора Александра II, организованном Д. В. Каракозовым, а также за участие в подготовке проекта освобождения государственного преступника Н. Г. Чернышевского. После суда он 5 лет отбывал ссылку, 7 - находился под гласным надзором полиции в Вологодской губернии, затем в Воронежской и Тульской, где и познакомился с Л. Н. Толстым. С этого времени их связывала глубокая идейная дружба. Современники говорили, что не Толстой повлиял на него, а он имел большое влияние на мировоззрение Толстого. Вернувшись из ссылки, он женился на простой крестьянке, сел на свою землю в Самарской губернии и с 1878 по 1884 годы управлял самарским имением Л. Н. Толстого. "Бибиков был среднего роста, коренаст, физически силен и красив, - вспоминал старший сын Льва Толстого Сергей. - В поддевке и русской рубашке, в высоких мягких сапогах, с русой окладистой бородой, он по внешности старался не отличаться от крестьянина, но едва ли ему это удавалось. Говорят, "попа и в рогожке узнаешь", и в нем легко было узнать "не простого" человека. Он был сдержан и мягок в обращении, никогда не говорил громко и принципиально всем говорим "вы", чем иногда приводил в недоумение крестьян. Он не был революционером и отрицал возможность прогресса путем изменения форм жизни помимо общего подъема нравственности людей. Он говорил: будьте сами лучше, тогда общественные формы естественно улучшатся. В этом он сходился с Василием Ивановичем Алексеевым (учителем детей Л. Н. Толстого) и моим отцом. Он ставил себе целью нравственно жить в этой жизни, не ожидая награды в будущей". Взяв в аренду часть земли, принадлежащую казне, Бибиков выстроил на ней для своей семьи хуторок и был независим. Лев Николаевич, довольный положением дел в собственном имении, писал Софье Андреевне: "Бибиков ведет дело прекрасно... как-то удивительно соединяет мягкость с тем, что он отличный хозяин. Все есть, что нужно, все охотно и споро работают, всюду он поспевает". Вскоре на своем хуторе Бибиков устроил лечебный курорт, исключительно для представителей "третьего элемента" и простого народа. "Трудовое начало проводилось им и на курорте, - свидетельствуют его современники. - Приезжие, если только они не были больными, сами себе ставили шалаши, к чужому труду не прибегая. Платил кто и сколько хотел, трапеза была общая. Бибиков, его жена, а впоследствии и дети по очереди, как и остальные обитатели курорта, подавали кушанье на стол, нередко все собирались у шалаша, где жил киргиз, приготовлявший кумыс, и начиналось круговое питье кумыса, причем каждый должен был чокаться с Бибиковым. Часто Алексей Алексеевич снабжал лечившихся деньгами, платьем. Преимущественно на курорт приезжали учителя земских школ, фельдшера, учащиеся". "Богочеловек" - часто называли его окружающие, а он был убежден, что в каждом человеке живут добрые свойства: любовь к ближнему, готовность пожертвовать собой, и что даже в самом ничтожном человеке есть "Божья искра". Пристав, осуществлявший негласный надзор за хутором А. А. Бибикова, был искренне удивлен образом жизни своего подопечного, и его официальный отчет поневоле приобретает эмоциональную окраску: "Для меня показалось слишком странным то, что он, снимая участок, мог бы жить безбедно, но он занимается делом, не соответствующим своему званию, а именно: сам ездит по найму с возом хлеба в Самару и даже исполняет всю черную работу. Относительно же того, насколько он благонадежен в политическом отношении, то пока с достоверностью ничего сказать нельзя, потому что в ближайшей деревне о нем говорят как только о добром человеке и что ведет жизнь так: с барином - барин, а с мужиком - мужик". В 1891-1892 годах вместе с Львом Львовичем Толстым, сыном писателя, он занимался устройством столовых для детей самарских крестьян, организацией помощи голодающим. А. А. Бибиков участвовал в постройке в Самаре собора, двух кинотеатров и библиотеки. Его потомки и по сей день живут в нашем городе.

Желая расширить свое самарское имение, Толстой ведет переговоры с бароном Р.Г. Бистремом относительно покупки у него земли в Самарской губернии. Переговоры прошли успешно и в апреле, самарским старшим нотариусом, утверждается купчая крепость на 4022 десятины 502 сажени земли в Бузулукском уезде Самарской губернии, купленной Толстым у барона Р.Г. Бистрема.

12 июня 1878 года Толстой вместе с сыновьями Илюшей и Левой, их гувернером Ньефом и слугой С.П. Арбузовы выехал из Ясной поляны в Самару. Из Самары ехали по железной дороге до станции Богатово, а далее на лошадях до хутора. Ночь с 16 на 17 июня ночевали в деревне Землянки в амбаре у помещика Трускова. 17 июня приехали на хутор. Толстой на самарском хуторе вел тот же образ жизни, как и в прежние свои приезды в Самару. «Я ничего не делаю, ничего почти не думаю и чувствую, что нахожусь в переходном состоянии», - писал он жене 18 июня.

Лев Николаевич много ходит пешком и ездит по окрестным деревням. Беседует о религии с местным священником и сектантами-молоканами. Духовный кризис и поиски решения нравственных проблем жизни, накладывают отпечаток на самочувствие Толстого. В том же письме от 18 июня к жене он пишет: «Я скорее желаю вернуться, чем остаться. В пользу для меня кумыса я не верю…».

В двадцатых числах июня С.А. Толстая приезжает на хутор со всеми детьми, а 23 приехал Н.Н. Страхов. Страхов, как писал он Фету, остался очень доволен всем тем, что увидел в степи, - и гладкой и твердой, как асфальт, дорогой, и серебристым ковылем, «травой во всех отношениях бесполезной», и сухим необыкновенно здоровым воздухом, и кумысом, который понравился ему с первого глотка и который он усердно пил, и бросающимся в глаза богатством края – «целые моря пшеницы и бесчисленные табуны и гурты».

1 августа Толстой по образцу прошлых лет устроил конные скачки с призами. Был опахан круг по которому нужно было проскакать 50 верст. Уже накануне приехали башкиры из ближайших поселков и расставили кибитки; народу собралось множество. «Будет и так называемая музыка,- писал Страхов Фету,- и пение, и пьянство, но очень невинное, так как кумыс несравненно легче всякого пива». Но Толстой при его внутренне сосредоточенном настроении не уделил должного внимания организации скачек, вышла путаница из-за призов, и некоторые призы оказались нерозданными.

3 августа все отправились в обратный путь и 6-го были уже в Ясной Поляне. Дня через два после приезда Лев Николаевич писал А.А. Толстой: «Мы съездили благополучно, что всегда, с моим большим семейством, я принимаю за особенную милость божью. Чувствую себя очень бодрым, особенно духовно».

В 1881 году Толстой приезжает в самарское имение вместе с сыном Сергеем Львовичем. 15 июля он сообщает Софье Андреевне: «Пишу из Богатого. Только что приехали. Лошади тут. Погода жаркая, ветреная…».

Поводом к поездке в самарское имение были хозяйственные дела. Но Лев Николаевич уже не мог заниматься ими со спокойной совестью. Он постоянно видел контраст богатства и бедности, праздности и труда. И, не будучи в состоянии отдаться второму, он не мог с увлечением продолжать и первого, и томился, и искал исхода. Это настроение часто проглядывает в его заметках и письмах того времени. Например:

16 июля. "Ходил и ездил смотреть лошадей. Несносная забота. Праздность. Стыд".

17 июля. "Нынче хочу писать и работать".

2 августа. "Павловской бабы муж умер в остроге и сын от голода. Девочку отпоили молоком. Патровский бывший пастух, нищета. Белый и седой.

Разговор с А. А. о господах, тех, которые за землю стоят, и тех, которые за раздачу. Орлова-Давыдова крестьянин. По десятине на душу. На квас не хватает, а у него 49 тысяч десятин".

Графине Софье Андреевне он пишет 24 июля: "...Ожидания дохода самые хорошие. Одно было бы грустно, если бы нельзя было помогать хоть немного, это то, что много бедных по деревням, и бедность робкая, сама себя не знающая".

На это Софья Андреевна отвечала ему 30 июля: "Хозяйство там пусть идет, как налажено, я не желаю ничего переменять. Будут убытки, но к ним уж не привыкать; будут большие выгоды, то деньги могут уйти и не достаться ни мне, ни детям, если их раздать. Во всяком случае ты знаешь мое мнение о помощи бедным: тысячи самарского и всякого бедного народонаселения не прокормишь, а если видишь и знаешь такого-то или такую-то, что они бедны, что нет хлеба или нет лошади, коровы, избы и пр., то дать все это надо сейчас же, удержаться нельзя, чтобы не дать, потому что жалко и потому что так надо".

По-видимому, взаимного понимания у них по этому вопросу не было.

Духовный интерес Льва Николаевича во время его пребывания в Самарской губернии удовлетворялся сближением с самарскими сектантами, молоканами, субботниками и другими. 20 июля он пишет графине Софье Андреевне: "...Нынче я с Василием Ивановичем (воскресенье) провел целый день в Патровке, на молоканском собрании, обеде, и на волостном суде, и опять на молоканском собрании. В Патровке мы нашли Пругавина (он пишет о расколе). Очень интересный и степенный человек. Весь день провел очень интересно. На собрании была беседа о Евангелии. Есть умные люди и удивительные по своей смелости".

А в дневнике своем он делает такую заметку об этом дне:

20 июля. "Воскресенье. У молокан моленье. Жара. Платочком пот утирают. Сила голосов, шеи карие, корявые, как терки. Поклоны. Обед: 1) холодное, 2) крапивные щи, 3) баранина вареная, 4) лапша, 5) орешки, 6) баранина жареная, 7) огурцы, 8) лапшинник, 9) мед.

Утром бедная женщина, грубая, плачет с ребенком, гавриловская.

Волостной суд. 1) Сапоги снял с татарина. 2) Молокан ищет на работнике пшеницу. "Я тебе туда затру", хохот. Присудили православные в пользу молоканина. Староста пьяный. Магарычи губят. Молоканская беседа. О пяти заповедях, "Спаси господи". Живое участие".

Молокане приезжали ко Льву Николаевичу, и он о них записывает:

22 июля. "Молокане. Я читал свое. Горячо слушают. Толкование 6-ой главы прекрасно. Чудо хананеянки: беснующаяся - заблудная. Истиной исцелял".

Об этом же он сообщает в письме к Софье Андреевне 24 июля:

"Интересны молокане в высшей степени. Был я у них на молении, присутствовал при их толковании Евангелия и принимал участие, и они приезжали и просили меня толковать, как я понимаю; и я читал им отрывки из моего изложения; и серьезность, и интерес, и здравый, ясный смысл этих полуграмотных людей - удивительны. Был я в Гаврилове у субботника. Тоже очень интересно. Вообще впечатлений за эту неделю даже слишком много".

В следующем письме оп пишет С. А. Толстой:

"...Вчера был у меня старик пустынник, он живет в лесу по Бузулукской дороге. Он сам малоинтересен и приятен. Но интересен тем, что он был один из мужиков, которые 40 лет тому назад поселились в Бузулуке на горе и завели тот огромный монастырь, который мы видели. Я записал его историю". Запись истории старика-пустынника не сохранилась.

В то же время Лев Николаевич работает над легендой «Чем люди живы».

В письме к Софье Андреевне от 24 июля Толстой высказывает мысль, ставшую в дальнейшем основной в его отношении к людям, имеющим иную, чем он, точку зрения: "Вот уже на это кумыс был хорош, чтобы заставить меня спуститься с той точки зрения, с которой я невольно, увлеченный своим делом, смотрел на все. Я теперь иначе смотрю. Я все то же думаю и чувствую, но я излечился от заблуждения, что другие люди могут и должны смотреть на все, как я".

Еще интереснее, в смысле понимания Толстым самого стремления людей к лучшей жизни, жизни по идеалу, следующее письмо 6 августа:

"...Хозяева наши так же неусыпно и естественно добры. Сейчас (утро) вошла Лиза. "Что ты?" - "А, вы тут? А я хотела подмести, убрать". А у них еще и нянька ушла, бросила их, и одна кухарка на все дела.

Ничто не может доказать яснее невозможности жизни по идеалу, как жизнь Бибикова с семьей и Василия Ивановича. Люди они прекрасные и всеми силами, всей энергией стремятся к самой лучшей, справедливой жизни, а жизнь и семья стремятся в свою сторону, и выходит среднее. Со стороны мне видно, как это среднее хотя и хорошо, как далеко от их цели. То же переносишь на себя и поучаешься довольствоваться средним. То же среднее в молоканстве, то же среднее в народной жизни, особенно здесь".

Жизнь в самарском имении идет своим чередом. Каждый день Толстой делает большие прогулки пешком или на лошади. Ездит в Землянки для наемки работников на уборку урожая «как зритель», поскольку не вмешивается в хозяйственные дела, «они идут хорошо». Работает на току и в конюшне. 2 августа пишет Софье Андреевне «Два дня, вчера и нынче, 1-е и 2-е у нас по утрам выезжали диких лошадей. Очень хорошо и всем была потеха».

Видимо, Лев Николаевич задержался в самарском имении долее намеченного срока, потому что Софья Андреевна досадует по поводу его задержки. Но узнав, что Лев Николаевич задумал новое художественное произведение, смягчается: "Каким радостным чувством меня охватило вдруг, когда я прочла, что ты хочешь писать опять в поэтическом роде. Я знаю, что насиловать ты себя не можешь, но дай бог тебе этот проблеск удержать чтобы разрослась в тебе опять эта искра божия. Меня в восторг эта мысль приводит". 13 августа Лев Николаевич выехал из самарского хутора, в Ясную Поляну. Дорогой он, между прочим, записывает:

16 августа. "В Ряжске убит машиной. Каждый месяц - человек. Все машины к черту, если "человек".

17 августа он вернулся домой, и мечты его об участии в общей семейной жизни сразу разлетелись. Самарская жизнь всегда была дорога Толстому своей первобытной простотой, и, окунувшись в нее, снова испытав ее прелесть, Лев Николаевич еще сильнее почувствовал тот невыносимый ему тон праздности и роскоши, который охватывал порою Ясную Поляну.

К этому же времени относится следующее замечательное письмо, написанное им своему другу В. И. Алексееву, оставшемуся в Самаре:

"Спасибо вам за хорошее письмо, дорогой В. И.! Мы как будто забываем, что любим друг друга. Я не хочу этого забывать - не хочу забывать того, что я вам во многом обязан в том спокойствии и ясности моего миросозерцания, до которого я дошел. Я вас узнал, первого человека (тронутого образованием), не на словах, а в сердце исповедующего ту веру, которая стала ясным и непоколебимым для меня светом. Это заставило меня верить в возможность того, что смутно всегда шевелилось в душе. И поэтому вы как были, так и останетесь всегда дороги. Смущает меня неясность, непоследовательность вашей жизни, смущает ваше предпоследнее письмо, полное забот мирских, но я сам так недавно был переполнен ими и до сих пор так плох в своей жизни, что мне пора знать, как сложно переплетается жизнь с прошедшими соблазнами, и что дело не во внешних формулах, а в вере. И мне радостно думать, что у нас с вами вера одна.

О моих предположениях собирать долги и на эти деньги учредить что-нибудь для пользы людей должен сказать, что все это пустяки, даже хуже, чем пустяки, это - дурное тщеславие. Одно смягчающее мою вину и объясняющее обстоятельство это то, что я делал это для своих, для своей семьи. Из денег, разумеется, кроме зла (как и вы пишете), едва ли что-нибудь выйдет, но для моей семьи - это начало того, к чему я тяну постоянно, - отдать то, что есть, не для того, чтобы сделать добро, а чтобы быть меньше виноватым.

То, что мои доводы малоубедительны, я очень хорошо знаю. Ошибаюсь ли я или нет, но я думаю, что я могу сделать их неопровержимыми для всякого человека логического, рассуждающего; но я убедился, что убеждать логически не нужно. Я пережил уже эту эпоху. То, что я писал и говорил, достаточно для того, чтобы указать путь: всякий ищущий сам найдет, и найдет лучше и больше и свойственнее себе доводы, но дело в том, чтобы показать путь. Теперь же я убедился, что показать путь может только жизнь, - пример жизни. Действие этого примера очень небыстро, очень неопределенно (в том смысле, что, думаю, никак не можешь знать, на кого оно подействует), очень трудно. Но оно одно дает толчок. Пример - доказательство возможности христианской, т. е. разумной и счастливой жизни при всех возможных условиях; это одно двигает людей, и это одно нужно и мне, и вам, и давайте помогать друг другу это делать. Пишите мне, и будемте как можно правдивее друг перед другом. Обнимаю вас и всех ваших".

Последний раз Толстой посетил Самарскую губернию в 1883 году. Основной задачей Толстого была ликвидация-продажа имущества имения и сдача земли в аренду крестьянам. Лев Николаевич прожил в самарской степи, вместе с сыном Сергеем Львовичем, приехавшим позднее, более месяца. Он продолжает восхищаться самарской степью:

«Погода здесь прекрасная. Степь зеленая и веселая, и ожидания урожая хорошие. Я хожу помногу, и когда сижу дома, читаю библию toujours avec un nouveau plaisir (всегда с новым удовольствием)».

В то же время «мысленная работа» требует действия:

«Я в серьезном, не веселом, но спокойном духе и не могу жить без работы. Вчера проболтался день, и стало стыдно и гадко, и нынче занимаюсь».

Все более и более Толстой тяготится своим правом хозяина. Осознавая в столкновении с действительностью, правоту своих нравственных исканий:

«...Не знаю, как дальше, но мне теперь неприятно мое положение хозяина и обращение бедных, которых я не могу удовлетворить. Мне хоть и совестно и противно думать о своем поганом теле, но кумыс, знаю, что мне будет полезен, главное, тем, что мне справит желудок, и потому нервы и расположение духа, и я буду способен больше делать, пока жив, и потому хотелось бы пожить дольше, но боюсь, что не выдержу. Может быть, перееду на Каралык, там я буду независимее».

В спокойной и размеренной степной жизни он начинает ощущать изменения, произошедшие в его восприятии окружающего мира:

«...Мне интересно было себя примерять к здешней жизни. Кажется, я недавно был, а ужасно изменился, и хоть ты и находишь, что к худшему, я знаю, что к лучшему, потому что мне покойнее и что мне приятнее быть с таким человеком, какой я теперь, чем я был прежде. Дорогой видел много переселенцев. Очень трогательное и величественное зрелище".

Толстой, вместе с В.И. Алексеевым посещает села Патровка и Гавриловка по делу сдачи земли в аренду. Зная, что за ним установлен негласный надзор, он, тем не менее, продолжает сношения с самарскими молоканами. 12 июня он пишет:

"...Нынче ездил с Вас. Ив. в Патровку и Гавриловку по делу сдачи земли и долго беседовал с молоканами, разумеется о христианском законе. Пускай доносят. Я избегаю сношений с ними, но сойдясь, не могу не говорить того, что думаю".

Лев Николаевич общается с гостями управляющего имением А.А. Бибикова. Интересна беглая характеристика лиц, составлявших население хутора Бибикова, которую дает Толстой в своем письме к Софье Андреевне 8 июня:

"...Последнюю неделю я все возился с мужиками, а теперь эти последние дни другое. Кроме всех жителей, здесь наехали еще гости к Бибикову: два человека, бывшие в процессе 193, и вот последние дни я подолгу с ними беседовал. Я знаю, что им этого хочется, и думаю, что не имею права удаляться от них. Может быть, им полезно, а мне тяжелы эти разговоры. Это люди, подобные Б. и В. И., но моложе. Один особенно, крестьянин (крепостной бывший) Лазарев, очень интересен. Образован, умен, искренен, горяч и совсем мужик и говором, и привычкой работать. Он живет с двумя братьями-мужиками, пашет и жнет и работает на общей мельнице. Разговоры, разумеется, вечно о насилии, им хочется отстоять право насилия; я показываю им, что это безнравственно и глупо. Они вот все эти дни ходят табуном то к Б., то к В. И. Я удаляюсь от них; но два раза подолгу беседовали".

Впечатление от личности Е. Лазарева было настолько сильным, что Толстой использует его как прототип революционера Набатова в романе «Воскресенье».

Толстой не оставляет и хозяйственные дела. Он сам, вместе с мужиками, меряет землю, «взялся за землемерческий труд», которую хотел сдавать им в аренду.

12 июня выступает на сходе крестьян села Гавриловка, в доме Василия Никитича Проскина. К предложению Толстого крестьяне отнеслись с недоверием. Им было непонятно, почему барин предлагает такие легкие условия. У них сразу появились «сумнения», нет ли здесь подвоха. Долго говорили и спорили. Пока не пришли ни к чему.

Этот сход описан Толстым в романе «Воскресенье».

Лев Николаевич с сентября 1882 года находится под негласным надзором полиции. Самарский губернатор, по сообщению полицмейстера, заводит дело «Об отставном поручике графе Льве Толстом». Тем не менее, Толстой продолжает встречаться с молоканами. Бузулукский исправник в рапорте самарскому губернатору сообщает о беседах Л.Н. Толстого в селе Гавриловка с крестьянами Курносовым, тремя братьями Федотовыми, Кузьмой Понкратовым, Николаем Чирьевым и Тимофеем Булыкиным. Такие встречи и беседы проходят часто и дают Толстому пищу для размышлений.

Не смотря ни на что, Толстой доволен своей жизнью в степи. Он пишет жене: «Я здоров, много работаю в поле, землю меряю каждый день, и очень хорошо». 28 июля Толстой покидает свой самарский хутор уже навсегда.

Хотя эта поездка была последней, связи (теперь уже только почтовой) с Самарским краем Толстой не прерывал. Уже в следующем, 1884-м, году в письме А.Бибикову говорит о желании побывать в самарских краях, куда его "всегда тянет". Когда десять лет спустя дочь писателя Мария Львовна и сын Лев Львович в мае-июне 1893 года жили в Самарском Заволжье, отец им нескрываемо завидовал. А в дневнике 19 июня 1896 года Толстой записал: "Очень живо представляются картины из жизни самарской: степь, борьба кочевого патриархального с земледельческим культурным. Очень тянет". Подумайте, как же все-таки это серьезно и многозначительно: "всегда тянет" и "очень тянет" - в места, на которые постоянно обрушиваются несчастья! Напомню, Толстой и его семья организуют помощь самарским крестьянам не только в тот голодный 1873 год, но и в 1891, 1892, 1898, 1899 и 1906 неурожайных годах. В 1891-1892 гг. в Самарском крае жил Лев Львович и, следуя примеру великого отца, открыл здесь 243 бесплатные столовые, в которых кормились около 15 тысяч человек, о чем он постоянно информировал Толстого. В феврале 1899 года Лев Николаевич вновь, теперь уже через "Русские ведомости", обращается с призывом помочь бедствующим самарцам. И периодически дает в газетах отчеты о том, сколько, от кого и когда получил и на что истратил деньги. В 1906 году он отправляет в Самару 10 тысяч рублей. И то был не единичный случай душевной отзывчивости, совестливости и бескорыстия писателя, к которому лично и неоднократно обращались самарские крестьяне за помощью и получали ее.

Известно так же, как упорно и долго боролся Толстой за возвращение семьям самарских сектантов-молокан отобранных у них архиереем детей. И добился справедливости: 16 детей были возвращены родителям.

Самарцы, естественно, не были безразличны к жизни, литературному творчеству и общественной деятельности Толстого. "Самарская газета" систематически печатала материалы о нем и почти одновременно со столичными публиковала текст романа "Воскресенье" и дала подборку суждений зарубежных критиков.

В 1908 году в августе и сентябре все самарские газеты информировали читателей о праздновании 80-летия Толстого в России, за границей и в Самаре, помещая статьи, заметки, поздравительные телеграммы и даже стихи. А городская Дума постановила переименовать улицу Москательную, назвать ее именем Льва Толстого.

В 1909 году Лев Николаевич встречается с членом Государственной Думы от Самары М.Д. Челышевым. Толстой говорит с ним о постановке в думе вопроса об освобождении земли по проекту Г. Джорджа и о борьбе с пьянством.

Во время болезни Льва Николаевича жители губернии с нарастающей тревогой узнавали из местной печати о катастрофическом ухудшении его здоровья. А после кончины, наступившей 7 ноября 1910 года, самарские газеты выпустили специальные траурные номера, полные соболезнований, горечи утраты близкого человека. Тогда же группа гласных Думы предложила назвать привокзальную площадь именем Толстого и установить в Самаре его бюст. Но этому воспротивились монархисты...

Уже давным-давно нет тех монархистов, но нет в Самаре ни вокзальной, ни другой площади Толстого, так любившего прекрасный Самарский край и так много для него сделавшего. Как нет и бюста, хотя, казалось бы, Толстой заслужил и памятника в Самаре.

27 июня С. А. пишет:

"Я все читаю твою статью или, лучше, твое сочинение. Конечно, ничего нельзя сказать против того, что хорошо быть совершенными и непременно надо напоминать людям, как надо быть совершенными и какими путями достигнуть этого. Но все-таки не могу сказать, что трудно отбросить все игрушки в жизни, которыми играешь, и всякий, и я больше других, держу эти игрушки крепко и радуюсь, как они блестят и шумят и забавляют.

А если не отбросим, не будем совершенны, - не будем христиане, не отдадим кафтана, и не будем любить всю жизнь одну жену, и не бросим оружия, потому что за это нас запрут".

В этом искреннем сознании приверженности своей к мирской жизни С. А. забыла одну важную, характерную черту христианского учения, так ясно выраженную Л. Н-чем в его произведениях. Христианство не есть временное состояние человека (как бы низко или высоко оно ни было по сравнению с окружающими), а путь, движение от низшего к высшему, бесконечное развитие духовных сил человека. Поэтому-то величайший праведник и пророк, умирая на кресте за провозглашенную им истину, мог сказать умирающему рядом с ним презренному преступнику, в котором блеснул луч сознания: "днесь будеши со мною в раю".

Лев Николаевич применил на своих землях новые научные методы агротехники. Он разбил всю землю на четыре участка. Один засевался сортовой пшеницей, второй – местной, третий и четвертый «отдыхали» и использовались для сенокоса. Методы местного земледелия его поражали. Посадить, как можно больше, не заботясь о будущем – вот принцип земледелия местных крестьян. В своих письмах он называл это азартной игрой с природой. И чаще всего выигрывала природа, оставляя земледельца без хлеба. Так произошло и в 1973 году, когда Лев Николаевич был на хуторе со всей своей семьей.

В селе Гавриловка Толстой статистически точно описал состояние каждого десятого крестьянского двора, заверив описания подписями и печатями священника и старосты. Вооружившись этими фактами, он выступает в печати со статьей “Письмо к издателям “Московских ведомостей”, опубликованной в газете 17 августа 1873 г. Эта статья была перепечатана в сокращенном виде почти всеми газетами России и вызвала широкие отклики, а также повсеместные сборы средств в помощь голодающим.

В деревнях устраиваются столовые, крестьянам раздается хлеб и мука. В дальнейшем не единожды. Лев Николаевич организовывал помощь голодающим крестьянам Самарской губернии.

В то время еще одна идея захватила Толстого – вывести новую породу лошадей. Совместить выносливость местных степных лошадей с грациозностью породистых скакунов. Лев Николаевич строит конюшни и покупает породистых жеребцов, с тем, что бы получить новое потомство. Этой работой он занимается постоянно, на протяжении всего времени владения землей в Самарской губернии.

В 1978 году Л.Н. Толстой покупает еще 4022 десятины земли у барона Бистрема и строит второй «хутор» на берегу реки Мочи. Рекой ее, в этом месте, можно назвать лишь условно. Летом она превращается в ряд озер и прудов.

Дом, построенный здесь, более просторный и благоустроенный. Рядом строится конный завод и хозяйственные постройки. Открывается кумысолечебница. Лев Николаевич, приезжая на второй хутор, часто беседует с кумысниками. Это доставляет ему удовольствие и дает много художественных наблюдений. Он постоянно поддерживает отношения с крестьянами окрестных деревень. Часто посещает села Гавриловку и Патровку. В Патровке

беседует с молоканами, посещает их собрания, ведет беседы о вере. Молокане разделяли многие взгляды Толстого на веру и церковь. В этих беседах он получал поддержку своим духовным исканиям.

Приезжая на свой «Самарский хутор» Лев Николаевич совершает поездки по окрестностям. Он неоднократно посещает села Землянки (Алексеевка) и Покровку, ездит туда на ярмарки и нанимать косарей для уборки урожая. Два раза ездит на ярмарку в уездный город в Бузулук, где беседует с отшельниками и посещает монастырь.

После того, как Самарско-Оренбургская железная дорога была построена, Лев Николаевич из Самары ездит поездом до станции Богатово, а оттуда, уже на лошадях, до своего имения. Приезжая в Самару, он, с парохода на железнодорожный вокзал, ехал по улице Москательной. Поэтому в 1908 году, в ознаменование 80-летия Л.Н. Толстого, решением Самарской городской думы этой улице было присвоении название улицы имени Л.Н. Толстого.

Л.Н. Толстой, приезжая в Самару, часто заезжал к своему знакомому Е.А.Тимроту, дом которого находился на углу улиц Пионерской и Алексея Толстого. Дом, к сожалению, недавно снесен.

Последний раз Толстой посетил свое Самарское имение в 1883 году. Однако его связь с крестьянами сел Гавриловка и Патровка на этом не оборвалась. Он получал от них много писем, помогал в голодные годы. В этой помощи активное участие принимали его дети Сергей Львович и Лев Львович. Их усилиями в селе Гавриловка была создана первая библиотека.

Особняком в этих отношениях стоит история о молоканских детях.

8 мая 1897 года к Толстому в Ясную Поляну приехали самарские молокане: В.И. Токарев и В.Т. Чипилев просили совета и помощи в деле возвращения, отнятых у них детей. Местная власть, выполняя предписания правительства, в том, что все люди обязаны воспитываться в православной вере, направили ночью в деревню урядника с полицейскими. В результате, в нескольких семьях были взяты дети, в том числе, и малолетние, чтобы поселить их в монастыре.
Толстой начал сразу действовать. 10 мая были написаны и отданы ходакам письма к Николаю II, А.В. Олсуфьеву (помощнику командующего императорской главной квартирой), К.О. Хису (воспитателю Николая II и его братьев, учителю английского языка), А.С. Танееву (главноуправляющему императорской канцелярией, дяде композитора), А.А. Толстой (родственнице Л.Н. Толстого, фрейлине императорского двора). Составлено было письмо к сыну Льву для Великого князя, у которого Токарев служил в полку. Лев Николаевич дважды обращался к Николаю II в 1897 году (10 мая и 19 сентября), прося принять меры к возвращению детей. Однако на его письма не было никакого ответа.
После вторичного обращения к царю в сентябре 1897 года Лев Николаевич отправляет письма в редакции газет "Гражданин" и "Русские ведомости". В октябре он направляет заметку на эту тему редактору "С. Петербургских ведомостей" Э.Э. Ухтомскому. 15 октября она была опубликована в газете.
Трагические события не могли оставить безучастной и Татьяну Толстую, старшую дочь писателя. Стремление "жить нравственно и небесполезно для других", её фанатичная преданность к отцу, горячее желание совершать любое благое дело, одобряемое, им побудили её к участию в спасении молокан. В сентябре 1898 года старшая дочь писателя находилась в Петербурге в связи с подготовкой художественных изданий "Посредника". Получив телеграмму от отца, в которой сообщалось о трагических происшествиях с крестьянами-сектантами Бузулукского уезда, она откладывает свой отъезд из Петербурга и добивается встречи с Победоносцевым.
Во время своего визита к обер-прокурору Синода Татьяна Толстая напомнила ему о судьбах молокан и передала прошение на Высочайшее имя, написанное отцом от имени сектанта Ф.И. Самошкина, у которого был отнят пятилетний сын. По поводу отнятых у молокан детей Победоносцев в беседе с Т.Л. Толстой признался, что местный архиерей "переусердствовал" и обещал написать самарскому губернатору, чтобы детей, наконец, вернули. Действительно, вопрос был решён положительно и, благодаря активному участию Толстых, все дети сектантов были возвращены в семьи в начале марта 1898 года.